– Шемен, – сказала телекамера незнакомым шипящим г олосом. – Прекрати безобразие. Перештань, добром прошу. Учти – я тебя вижу.

Одинокий стеклянный глаз смотрел на Быковца из центра оплавленного ожога.

– Перештань шейчаш же, – повторила камера. – Ты шпя тил? Ты меня шлышишь?

– А ты кто? – спросил Быковец.

– Минц, – сказала камера хрипящим, неузнаваемым голо сом. – Альберт Минц, вахтенный штурман.

Чудом уцелевший объектив глядел властно, гипнотизировал. Быковец поднял пистолет.

– Не шмей, – прошипела камера. – Перештань шейчаш же!

Быковец тщательно прицелился. Он мысленно видел своих коллег навигаторов, сгрудившихся сейчас в рубке под черным дулом его пистолета.

– Нет! – ясно сказала камера.

Быковец нажал спуск. Стеклянный глаз затянулся свежим бельмом ожога.

– Шенечка! – шепеляво воскликнула камера. – Перештаньте. Зачем же вам неприятношти? – Она помолчала, потом добавила: – Он шошол ш ума. Интерешно, и где это он доштал шебе блаштер?…

Ствол лучемета все еще смотрел на нее. Быковец опустил оружие. Пусть говорит.

Он повернулся к телекамере спиной.

– Шошол ш ума, – шелестели в ней голоса. – Шпятил. Шумашедший! Шумашедший. Шумашедший…

Быковец откинул крышку контейнера. Проклятое семя! И снова грянула молния, и вновь желтые семена превратились в черную пыль.

Голоса в телекамере затихли. Иногда оттуда доносились слабые хрипы и шорохи, отдельные неразборчивые слова, но Быковец не прислушивался к этим звукам.

Он работал быстро, автоматически: один за другим снимал со стеллажей тяжелые ящики с этикетками «Золото», «Серебро», «Медь», вскрывал их и жег то, что было внутри. Он делал это спокойно и методично, не испытывая чувств героя Брэдбери, для которого «жечь было наслаждением». Ничего такого он не ощущал – только злость в самом начале, когда он себя соответственно настроил. Но она скоро прошла…