— Занимайте грядки, — сказал я.

Все заняли грядки и управляющий ушел. Народ тут же организовал вече.

— Колючки колются, — сказала Тата.

— Плотют плохо, — сказал дядя Федя.

— Мы сено убирать приехали, а не полоть, — сказал Леша.

— Пошел бы дождь! — мечтательно произнесла Люба.

— Надо бы поработать, — неуверенно сказал я.

Губит меня эта проклятая неуверенность! Нет у меня в голосе металла, необходимого руководителю. Люди это чувствуют и садятся на шею. И в данном случае все сразу же взгромоздились мне на шею. Они покинули грядки и разлеглись в тени под деревом. А поле осталось лежать суровым укором руководителю.

— Жрать хотите? Надо полоть! — сказал я.

— Не! Жрать не хотим, — сказал дядя Федя. — У меня живот болит.

Не ожидал я этого от дяди Феди, потомственного крестьянина. Видно, деятельность на нашей кафедре его испортила.

— Что, Петечка? — игриво спросила Тата. — Между двух огней оказался? И вашим, и нашим?

Она сидела на траве в своих брючках из эластика, опираясь на руку. С нее можно было делать рекламную фотографию: «Отдыхайте в Карелии!» Остальные просто напоминали лежбище котиков.

— Я тебе не Петечка! — заорал я, белея.

— Мужлан! — сказала Тата.

— Ах, так? — закричал я. — Допустим!

И я бросился на сорняки, как князь Игорь на половцев. Я крошил их, выдергивал с корнем, бил промеж глаз, клал на лопатки, выбрасывал за канаты ринга, кажется, даже кусал. Земля сыпалась с корней, сорняки ложились направо и налево. Хорошо, что поблизости не было моей мамы. Я так ругался, что ей пришлось бы усомниться в правильности своего воспитания. Ругань мне помогала.

Я углубился в поле, оставляя за собою ровную просеку. Назад я не оглядывался и не разгибался. Колючки царапались зверски. Кое-где попадался турнепс, но не слишком часто. Врагов было так много, что хотелось применить атомную бомбу.