Радовало одно. В колодце не было свежих покойников. Иначе Эрик точно бы спятил. Не от страха, от вони. Чего-чего, а смердения он не переносил. Запах, конечно, был, мерзостный и гадостный, но пока терпимый.

Брезгливо скривившись, он отпихнул человеческий костяк, желтый и осклизлый от сырости, подошел к стене. Усеянная разводами плесени и мха, она напоминала кожу больного проказой, по ней не то что карабкаться, ее и коснуться-то было страшно.

Да и далеко ли он укарабкается? Эрик и по сухой-то стене двигался, по выражению сержанта рыцарской школы, как «мешок с дерьмом», а уж здесь…

Зато смерть от жажды ему тут точно не грозит – если прижмет, можно будет слизывать влагу. От такой мысли Эрика передернуло, и он тяжко вздохнул.

– Эй, придурок, – донесся сверху довольный гогот барона Торвальда, неприятным эхом прокатившийся по колодцу. – Не передумал еще?

Торвальд подергал ржавую колодезную цепь, деревянное ведро повалилось набок и подкатилось к ногам Эрика.

– Слышь меня, хлыщ?! – гаркнул барон. – Я вытаскиваю цепь! Последний раз предупреждаю!

– Пошел к черту, – пробормотал Эрик.

Вверх он не смотрел. Как бы мерзостно здесь ни было, вымаливать себе пощаду виконт Эрик де Мержи не станет. Тем более у какого-то Торвальда фон Лабера. Мерзкого провинциального барончика. И у его не менее мерзкого папаши, гнусного старикашки Робера. Возомнивших о себе невесть что.

– Ну ты дурень, Эрик, ей-богу, такой дурень, каких свет не видывал, – почти добродушно сообщил барон. – Нашел из-за чего себя жизни лишать.