Два часа.

Жэм чувствовал, как по его рукам течет кровь Лановара. С кровью из него уходила жизнь. И в этот миг Гримо понял, что у них нет двух часов. Он опустился на колени и положил друга на землю. Слезы застилали ему глаза, дрожь сотрясала могучее тело. Жэм попытался справиться с обрушившимся на него горем, но оно согнуло его. Последние двадцать лет в его жизни была одна постоянная — дружба Лановара и поддерживаемая этой дружбой вера в то, что вдвоем они изменят мир.

— Позаботься о Гиане и малыше, — прошептал Лановар. Жэм перевел дыхание и смахнул слезы.

— Я сделаю все, — дрогнувшим голосом пообещал он. Мысли его, убегая от ужаса настоящего, устремились в прошлое, к дням детства и юношества, к былым проказам и приключениям. Лановар всегда был бесшабашным, но и осторожным. Он имел нюх на неприятности и мозги, помогавшие избегать последствий далеко не невинных шалостей.

Но не в этот раз, подумал Гримо. Слезы снова подступили к глазам, но пролились тихо. Пред его мысленным взором встало лицо Гианы. Как сказать ей?

Она была на последнем месяце, и ребенка ждали в ближайшие дни. Именно забота о будущем малыша стала причиной, склонившей Лановара поверить Мойдарту.

Накануне вечером друг сказал, что не хочет, чтобы его сын или дочь росли в жестоком мире, привычном для отца. Они ужинали в маленьком домике Лановара, когда вождь ригантов со страстью заговорил о перспективах мира:

— Я хочу, чтобы мой сын мог с гордостью носить цвета ригантов. А не скрываться, как загнанная дичь. Разве это слишком большое притязание, а?

Гиана промолчала, но зато в разговор вступила младшая сестра Лановара, рыжеволосая Мэв.

— Мечтай о чем угодно, — сказала она. — Но Мойдарту доверять нельзя. Я чувствую это!

— Тебе бы стоило послушать сестру, — поддержала Мэв черноволосая Гиана, переходя в большую комнату и тяжело опускаясь в старое кресло. Один подлокотник давно сломался, а из-под треснувшей кожи торчали клочья конского волоса. — Он кровью поклялся, что насадит твою голову на кол.