Теперь поют

Окассен уже волнуем

Предстоящим поцелуем,

Это впрямь судьбы подарок,

Он дороже тысяч марок!

Вот теперь не укорят:

Окассен сражаться рад!

Панцирь он надел двойной,

Шлем приладил боевой,

С рукояткой золотой

Меч он выбрал дорогой,

Захватив копье и щит, –

На коня вскочить спешит,

Ноги вставил в стремена,

Весь отвагой он горит, –

Так любовь его нежна! –

И, сверкнув броней, летит,

Шпорой тронув скакуна,

За ворота, где война,

Где кипит сраженье.

Теперь говорят и сказывают-рассказывают

Окассен, облаченный в доспехи, поскакал на своем коне, как вы уже слыхали и поняли. Боже! Как красил его щит у груди, и шлем на голове, и перевязь меча на левом боку! Юноша был высок, силен, красив, строен, конь под ним был быстр и проворен, и рыцарь направил его прямо в ворота. Но уж не думаете ли вы, что он хотел угнать быков, коров или коз или сразиться с врагами? Ничуть не бывало! Ни о чем подобном он и не помышлял: так погружен он был в мысли о Николетте, своей нежной подруге, что забыл о поводьях и о том, что ему надлежало делать. Конь же, почувствовав шпоры, понес его в битву и устремился в самую гущу врагов. Они протянули к нему со всех сторон руки, схватили его, отняли щит и копье, и потащили его, застигнутого врасплох, и по дороге уже обсуждали, какой смерти его предать. И Окассен услышал их речи.

– Иисусе сладчайший! – воскликнул он. – Ведь это мои смертельные враги уводят меня, чтобы отрубить голову! Но если отрубят мне голову, то не смогу я говорить с Николеттой, моей нежной подругой, которую так люблю. Однако есть еще у меня хороший меч, и сижу я на добром скакуне, успевшем отдохнуть. Так буду же защищаться из любви к милой, и если только бог меня любит, то поможет мне, а не им!