Жалкая худышка, "шкурка да кости", как отозвался о ней Тормон, осталась под опекой Канеллы, и вольный торговец с изумлением и растущим уважением наблюдал, как его подруга раскрывается перед ним с совершенно неожиданной стороны. Она нянчилась с малышкой день и ночь, не желая отступать, хотя жизнь в тощем тельце осленка едва теплилась; и наконец (как рассказывал позднее Тормон) маленькая Эсмеральда признала свое поражение и решила, что, пожалуй, еще поживет на белом свете. С тех пор она вовсю наслаждалась жизнью и держалась так, словно в этом сборище людей и коней она - самая главная.
Сейчас Канелла отпрягла повозку, но снимать с Эсмеральды упряжь не стала. Тормон достал из фургона кусок веревки, обвязал один конец вокруг своей талии, а другой крепко-накрепко привязал к прочным ремням упряжи. В груди у него ныло от недоброго предчувствия. Добром это, быть может, и не кончится - но что же еще делать-то?
Гладкий высокий лоб Канеллы прорезала обеспокоенная морщинка.
- Будь осторожен, - сказала она Тормону. - Если увидишь, что дорога совсем непроходима, не рискуй понапрасну. В крайнем случае повернем назад и зазимуем в Бризеле. Я скорее соглашусь лишиться прибыли за весь год, чем поставить на кон ваши жизни.
- Не тревожься, солнышко, - ответил Тормон. - Я поберегусь.
Он стоял в начале тропы, у поворота, где из расселины в западном склоне скалы низвергался с шумом и грохотом поток мутной воды - он-то и превратил горную тропу в опасно бурлящий ручей. Эсмеральда, прижав длинные бурые уши, из-под косматой челки искоса глянула на хозяина и так закатила глаза, что стали видны белки. Тормон понял, что если он не стронет ослицу с места прежде, чем она сообразит, к чему дело клонится, - Эсмеральда крепко упрется в землю всеми четырьмя ножками, и тогда уж с ней никакими силами не справиться.