Упав на колено, Шкрэк опустил голову, едва ли не коснувшись подбородком земли, и стоял так, пока она не заговорила сама.

— Отвечайте, Шмак-Кин. Что вы, будто коряга мертвая?

— Валеска… — он мельком взглянул на нее и повернулся к Борбону — тот закрыл один глаз, улыбнулся.

— Валеска, я люблю вас…

— Да, виконт. Иначе бы вы не были здесь. Но этого мало. Вы поняли, наконец, от чего сдохла цапля?

— Цапля чахла, цапля сохла, цапля сдохла… — он встал, приложив лапку ко лбу и стараясь точнее вспомнить слова старого отшельника. Голова кружилась, а где-то рядом то исчезала, то вспышкой безумного влекущего пламени Кво появлялась сама Валеска, — Сдохла не сразу… Она долго мучилась от одиночества. Страдала, чахла от любви… и умерла от старости.

— Виконт! Да вы шут просто! С мягким мозгом жабы! Ке-ке-ке! — с хохотом она откинулась на подушку и затрясла лапками. — Больная цапля была! Боль-на-я!

— Я так и знал! Сразу же так подумал! — вскричал Борбон.

— Но принцесса… — Шкрэк вытянулся, с отчаяньем глядя на нее, на хохочущую толпу.

Вдруг послышался свист, словно скользнуло быстрое крыло селезня. Следом — громкий шлепок, и все увидели огромную стрелу с птичьим пером на конце, вонзившуюся в берег пруда.

— Вот моя судьба! — принцесса вскочила, окинула друзей и слуг насмешливым взглядом и странной, птичьей походкой направилась к водной границе сада.

Свита ее, гвардейцы у беседки, высокородные гости — все стояли, не в силах сказать ни слова. Только Шкрэк Шмак-Кин бросился за ней длинными прыжками. Предчувствие чего-то ужасного, похожего гибель их славного лягушачьего пришло неожиданно, будто удар клюва в дрожащее сердце.