Резниченко молча поставил перед полицаем миску меда и глечик самогонки. "Тады" вылакал полглечика, закусил медом, вышел на мороз, запел, потом стал стрелять грачей на тополях и потерял затвор от карабина. Долго ползал по снегу, искал. Так и не найдя затвор, ушел, грозя кому-то кулаком и икая. Утром мертвого полицая нашли на льду промерзшей речки. Смерть "Тады" никого не удивила и не опечалила. Набрался до чертиков, поперся с пьяных глаз напрямик, загремел с обрыва вниз, а потом и замерз ночью... Правда, после пронесся слушок, что не так все оно было, что захмелевшему полицаю подмогнул "спуститься" на лед сам пасечник. Рука у него была тяжелая, страсть как не любил дядька Данила, если кто-либо без спросу совал нос в его дом и в его дела. Односельчане сошлись на том, что собаке-де и собачья смерть. Разговоры прекратились, и про тот случай старались больше не вспоминать. Должность "Тады" каким-то непонятным образом занял почти глухой смирный дед Самийло. Но и этому не повезло на новом месте - запалом от гранаты, из которого дед хотел смастерить мундштук, ему напрочь оторвало три пальца и едва не вышибло глаз. После этого случая новый полицай как огня стал бояться винтовки, выданной ему в районе, и даже смятые консервные банки, валявшиеся на земле, дед обходил стороной. "Время военное, - говаривал он. - Заприметил где-либо что-то железное, руками не хапай. Где хронт прошел, там амуниция всякая разбросана, то исть супризы".

Так вот тот самый "племянник" пасечника и стоял нынче в двух шагах от меня, положив ладони на странный деревянный ящичек.

- Зовут-то тебя как? - спросил он.

- Петькой, - соврал я еще раз.

Парень улыбнулся.

- И никакой ты не Петька вовсе, а самый настоящий Андрей. Боишься назваться из-за этой игрушки? - Похлопал он по своему оттопыренному карману. - Не робей, я буду молчать как рыба.