– Нет, Покшин, – твердо возразил Крапивин. – Я тебе в этом деле не помощник. И знать ничего не хочу об этом американце. Я сейчас пойду и доложу господину полковнику, что на антенное поле упал военный самолет. Нас на этом поле не было. А уж они сами пусть разбираются.

– Америкоза нас видел, – заметил Покшин.

– А я его попрошу, чтобы он никому не рассказывал, – сказал Крапивин и перевел свою просьбу мужчине, пообещав, что помощь скоро придет.

Американец усиленно кивнул головой, соглашаясь, и очки уплыли с его глаз к подбородку.

– Уходим, – хлопнул по плечу Крапивин Покшина и заспешил покинуть самолет.

Достигнув середины антенного поля, Покшин заволновался, театрально хлопнул себя по лбу и проорал Крапивину:

– Резак в самолете забыл.

– Поторопись. Через десять минут господин полковник припожалует, – напутствовал спину Покшина Крапивин.

Бросив резак на журнальный столик, Крапивин прикрыл вторую стальную дверь новой бани и, сев за пульт управления следящими системами, включил все видеокамеры, контролирующие антенное поле, и подходы к нему со стороны Наблюдательного пункта «ОСА». Изображение с каждой видеокамеры выводилось на один из сорока телевизоров. Расположенные вдоль стены телевизоры все в сумме напоминали большой фасеточный глаз.

Включив запись с видеокамер, Крапивин поднялся и направился к музыкальному центру, намереваясь выбрать музыку для души. Головой он задел липкую ленту для мух, на которой висело восемь трупиков, и в который раз отогнал ассоциацию, назойливо лезшую в голову. Антенное поле приманивало «НЛО», как липкая лента мух. Они разбивались о поле, а мухи липли к ленте и погибали. Не правда ли, много общего?

Крапивин стал перебирать компакт-диски, отвергая один за другим: «Rolling Stouns», «Dip Purple», «Def Leppard», Луи Армстронга, Давида Брубеккера, Фила Коллинза… Руки, тасовавшие лазерные пластинки, задрожали. С обложки компакт-диска на него печально взирал тот самый американец в военной форме, оставленный им в разбившемся самолете. На обложке пластинки он был в костюме по моде тридцатых годов двадцатого века и сжимал в руках трубу, точного названия которой Крапивин не помнил.