– Пахана взяли, – безошибочно определяет Надя.

Самодовольно соглашаюсь (ещё бы я вам на шестёрок разменивался!), затем переношу банку на пол и выдёргиваю из-под неё фанерку.

– Он задохнётся! – вступается за преступника Надя. – Щепочку подложи, чтобы воздух проходил.

Да, действительно. Просовываю между стеклянной кромкой и полом толстую стружку, но пойманный зверь вцепляется в неё резцами, выдёргивает из пальцев и яростно швыряет через себя. То же самое происходит со всеми последующими прутиками и щепочками. Дикая какая-то мышь. И нечеловечески сильная, я бы сказал. Глядя, как она кидается на стенки сосуда, невольно начинаешь благодарить судьбу за то, что нас разделяет прочное стекло.

Пахан не даёт спать всю ночь: стучит, скребёт, буянит, возможно, готовит побег. Наконец под утро терпение моё иссякает:

– Ну его к лешему! Пойду вынесу.

– Он там замёрзнет!

– Это полёвка, – объясняю я с такой убеждённостью, будто и вправду способен отличить домашнюю мышь от полевой. – Они же весь день под снегом бегают.

– Точно полёвка?

Кажется, ласково-снисходительная улыбка особенно мне удаётся.

– На даче других не бывает, – небрежно роняю я. – Только полевые.

Надя внимательно смотрит в мои честные глаза.

– Я тоже с тобой пойду, – объявляет она.

По-моему, мне не верят. Возможно, даже подозревают, что я замыслил утопить негодяя в проруби.

Встаём, одеваемся – и начинается торжественный вынос. Во внешнюю тьму, где плач и скрежет зубовный. Снова подвожу фанерку под горловину и, приподняв стеклянную темницу (хм… какая же темница, если стеклянная?), обнаруживаю, что и впрямь предотвратил побег. Краска с пола съедена. На полмиллиметра в доску углубился, мерзавец! Придётся теперь этот кружок закрашивать.