А потом у него в голове ни с того ни с сего зазвучала никогда прежде не слышанная песня неизвестной рок-группы. Какой-то тревожный, будоражащий душу рок-н-ролл. Казалось, кто-то специально соединил его собственные мысли и чувства и положил их на музыку.

Налево – конфетная фабрика,

Направо – жиркомбинат.

Заборы бетонные серые,

Соответствующий аромат.

Наши девочки как конфеточки,

Запах жира, серый наряд.

Мы все поголовно пьяные,

А они у стенок стоят.

И каждая девочка ждет, ждет, ждет,

Что кто-то из нас вот-вот, вот-вот

Своим серым мечом взмахнет, взмахнет.

И от лезвия солнце брызнет.

А потом этот кто-то ее возьмет

И на сером драконе ее увезет

От фабричных кварталов, комбинатских ворот

И от серых пустошей жизни.

Наливай, танцуй и иди ко мне,

Чтоб растаяли серые слизни.

Чтоб скорей промелькнули в нашем окне

Эти серые пустоши жизни.[6]

Эли простоял у арки сколько смог. Его почему-то тянуло влезть на уступ метрах в пяти выше, хоть там и была отвесная скала. Но подошел руководитель экскурсии и утащил его с собой, выговаривая за то, что оставил без присмотра детей, ушедших далеко вперед. Эли уныло плелся за ним, понимая, что так хорошо еще никогда в жизни себя не чувствовал – тело будто вымыли изнутри чистой родниковой водой. Все время после этого, все три года, хотелось съездить туда. Да все никак не получалось. То не было денег, то работа, потом болезнь и смерть матери…

«Надо ехать! – вдруг понял он. – Надо ехать! Времени больше нет. Вдруг это чудо? Вдруг оно поможет мне измениться и изменить свою жизнь? Ведь я же не боюсь отказаться от всего ради чего-то необычного. Не боюсь! Да и терять мне особо нечего…»