В тот день утром мама была особенно нежна со мной — по крайней мере, так мне казалось потом, когда я вспоминала этот день, изменивший всю мою жизнь. Она взъерошила мои короткие волосы и поцеловала в нос. Теперь это воспоминание вытеснило все остальные: я не помню ее за домашней работой, не помню, как она выходит навстречу отцу… Я вижу только ее круглое, румяное, совсем молодое лицо в обрамлении темных волос, убранных в простую прическу, вижу темные, блестящие глаза. У отца и у матери — у обоих — были темные глаза, а я родилась голубоглазой.

Наверное, тогда я привычно чмокнула ее в гладкую прохладную щеку, даже летом пахнущую снегом, и выбежала на улицу, где со вчерашнего дня оставался недостроенным песочный домик для каменного человечка. Был конец лета, тепло еще не ушло с солнечных подножий гор в равнины. Я не заметила, как пролетело время, и только легкое чувство голода подсказало мне, что скоро меня позовут обедать. И тут мне показалось, что я слышу зов откуда-то со стороны гор.

Я, как завороженная, подняла глаза к вершинам гор, недоступным, изменчивым, окутанным легкой молочно-розовой дымкой. Вдруг что-то ослепительно блеснуло ярким голубым светом. Я вскрикнула и закрыла глаза ладошками, а когда открыла их, наваждение прошло. Распахнулось окно, и мама замахала мне рукой. Я отряхнула песок с коленок и побежала домой.

За столом я обычно сидела на высоким стульчике с удобной спинкой. Мама зачерпывала ложкой из миски, дула на еду, давала ее мне, а я с готовностью открывала рот. В комнате царил полумрак: в стене было прорезано одно единственное окошко, чтобы лютые зимние ветры, бушующие в горах, не продували дом насквозь. На деревянном, тщательно выскобленном столе горела свеча в красивом подсвечнике, который выковал в кузнице еще мой дедушка. Тень от подсвечника причудливыми очертаниями падала на стену, обитую плотной, темно-коричневой тканью с мелким белым рисунком.