Свени всегда хотел быть человеком. Он хотел этого с того момента в годах, подернутых дымкой детских воспоминаний, когда он понял, что подземный купол на Луне был его персональной Вселенной. Желание было смутным, каким-то обезличенным, но сильным, и со временем перешло в ледяную горькую тоску по несбыточному, дававшую о себе знать в манере держаться, и во внешнем виде, и во взгляде на мир, на свою уникальную повседневную жизнь, и во снах, которые по мере взросления Свени становились все более редкими, но и более сильными. Доходило до того, что подобный кошмар на несколько дней оставлял его полуоглушенным, словно после катастрофы, в которой он чудом уцелел.

Приданный Свени отряд психологов, психиатров и аналитиков делал что мог. Но они мало что могли. История болезни Свени содержала мало общего с тем, к чему была привычна любая система психиатрии, создаваемая людьми и для людей. Не могли члены научной команды согласовать между собой и то, что же считать основной целью такой терапии. Помочь ли Свени сжиться с факторами своей нечеловечности, или вместо этого, наоборот, раздувать искорку надежды, которую остальные немедицинские работники преподносили Свени, как единственную цель его существования.