- Жене позвонить?

- Моей?

- А чьей же? - поразился Бахтин.

- Не надо звонить, - пробасил Григорьев.

- Ты хоть намекал ей? - заинтересовался Бахтин.

Григорьев промолчал, и Бахтин ушел. Но приник к двери и стал глядеть в специально проделанную им дырочку. Телевизорам он не доверял. А в машинной оставаться не разрешалось.

Бахтин стоял, изолировавшись резиновым ковриком, а Григорьев остался один. Ему было как-то не по себе. Не то чтобы он боялся, нет... Он покосился на дверь.

Гм, дверь... Обита, за ней стоит Бахтин и... ждет. Чего?.. Успеха, конечно. А кричать не нужно, микрофон держит черное свое ухо рядом с губами, он настороже...

Микрофон караулит все его слова и, быть может, предсмертный крик. В него сейчас можно сказать Бахтину (и Машине): "Знаете что? Идите вы все к черту с вашей телепортацией, я пошел домой, изобретать буду, но летать не стану". А кто станет?.. Вдруг это больно? Собака и рвалась, и визжала.

- А я не заору, - пробормотал Григорьев. - А Мария? Вот бы увидела.

Спина устала. Григорьев попробовал ворохнуться и лечь хотя бы на бок. Но Машина держала крепко.

Снизу она напирала резиновой холодной губкой, сверху жала крышкой.

Со стороны это походит, Григорьев знал, на стеклянный саркофаг.

Над Григорьевым нависала голова Машины. Он видел медленно шевелящиеся ее части и морганье индикаторов. Да, сработано все на высоком уровне, чисто и аккуратно.

Добротная вышла штука, хорошие работали мастера - со всех заводов Сибири. И отлично всех увязал Нехалов.

- Ты поосторожнее, - сказал он Машине.

Она гудела, а Григорьев размышлял.

Он вспомнил, что, хотя ее общую схему придумал он, Машина и конструировала, и частью делала себя сама. Что даже Бахтин не все о ней знает. Но эксперименты с собаками шли стопроцентно удачно, а кристалл в ней был великолепен.