В доме стоял полумрак (естественно, как и положено) и запах (вполне отчетливый) дыма горящих дров, трав, рома и ряда прочих вещей, а среди них - узнаваемый незамедлительно, с первого же раза - самого Исидро Чаче. Он сидел на корточках на полу, напевая свою странную песню, разбрасывая по полу разноцветные семена из крашеной тыквенной бутыли, разглядывая образовавшийся рисунок в свете единственного солнечного луча, затем опять собирая семена, чтобы вновь их рассыпать. Песня его внезапно стихла. "Abuelita [бабуля (исп.)] Ана должна умереть", - сказал он прозаичным тоном. Из слабого и высокого голос его превратился в вязкий и мощный.

Карлос весь сжался. Неужели curandero намеревается... Потом он вспомнил, кто такая Abuelita Ана и успокоился. "Сколько лет ее помню, она все умирает", - сказал он. Бабушка Ана под двадцатислойными одеждами, ее поднос с таблетками, целебными мазями, примочками и эликсирами; пальмовые ветви, четки и иконы, ее амулеты на счастье и ее патентованные лекарства с изображениями и подписями серьезных бородатых испанских докторов... и прежде всего, ее длинные, толстые и грязные ногти желто-серого и черного цвета.

Исидро Чаче кивнул. "Я не давал ей умереть, - сказал он. - Но я больше не смогу этого делать. Быть может, сегодня... Быть может, завтра... - Он пожал плечами. - Кто знает?"

- А как вы себя чувствуете, Сэр Целитель?

- Я? Очень хорошо. Господь и святые любят меня, - он усмехнулся.

Карлос вспомнил, что он - полицейский, а к славным обязанностям полицейского никто не относится с презрением, и сказал: "Надеюсь, вас никто не беспокоил".