С ней и не говорил никогда никто. Бомжи просто спихивали ее с верхних ступенек ногами. Сесть рядом не подпускали. Серый или Опорок тык ее в бок – она скатится. Костя видел не раз. Они – вверху марша, она – внизу, на расстоянии трех-четырех ступенек. От постоянных тычков под ребра слабая тварь озлобилась и, конечно, готова была на любой донос.
«И чердак они обжили, – подумал Костя. – На ступеньках сидели для отвода глаз. Теперь она тут хозяйка. Что ж, око за око».
– Отдыхайте, Нюра, – вслух сказал он и поднялся. – И пейте поменьше.
– Ты смптчный, – буркнула она вслед и сморщилась, изображая женское кокетство. Улыбнулась впервые. А зубки были еще свежие, ровные.
Выходя, Костя оглянулся. Поволяйка не выдержала усилий и прилегла головой на газетный комок.
– Ска-а-жы мне да-а, – тихо завыла Косте вслед песня, – ска-а-жы мне да-а, ска-а-ажы мне да-а, не гавари нет!
17
ЕДИН В ДВУХ ЛИЦАХ
Прошли морозы, прошла оттепель, опять подмерзло и установилась грязноватая хроническая зима.
Костю грела лишь газета.
Читательский спрос на мясную еду в Великий Пост был велик по-прежнему. Постились, как уверяла статистика, только два процента населения. Но и они читали Касаткина.
Костя сидел за компьютером и писал про шашлык. Между фразами то и дело задумывался.
Может, и правда у Серого недвижимость на Гавайях. Хотя молва для красного словца сделает из мухи слона.
Ясно, что бомжи набирали милостыню и закатывали в казино и рестораны. Опорок точно был тогда при Косте в геевском кабаке. Тип в пиджаке с иголочки пил коктейль у стойки, повернувшись к Косте спиной. Спина знакомо тяжелая, осанка медвежья. Побирались бомжи не ради еды. Ели, спасибо Харчихе, досыта. Но в них сидел криминальный ген. Если бы работа считалась преступлением, – бомжи работали бы.
Много ли наклянчили они в подземном переходе, разбирались теперь налоговики.