Пацаненок вприпрыжку по дороге, только пыль из-под ног.

– Попаритесь, и жить веселее станет. Вон, смотри. – Старуха показала пальцем на аккуратно сложенную поленницу дров. – И этот баньку по субботам уважает.

У Дмитрия отвисла челюсть. Пучок рыжей соломы, поблескивая спрятанными в глубине глазами, лохматой лапой перебирал дрова в поленнице.

– Осиновые выбирает, с гнильцой. Любит, чтоб с дымком, – пояснила старуха.

Пучок соломы вдруг дернулся под взглядом Дмитрия и обмяк. Ветерок стянул его вниз, на тропинку, и весело покатил золотистый ком к смородиновым кустам.

– Я вам парок с мя-ятой сделаю, – напевно заговорила старуха, – чтоб зу-уд в руках успокоить, а голове я-ясность дать.

Подошли радостные приятели.

– Мойтесь. – Старуха отворила калитку. – А ты, Вова, рыбки полови, к мамкиному приезду ушицы спроворим.

Пацаненок кивнул, поддернул трусы и побежал за удочкой.

Поезд немного повернул, и пошли покосные луга. Ветерок в окно влетел, медом запахло.

– Хорошо-то как… Райские места, – прошептал Николай.

Пожилая женщина, что напротив сидела, подставила к уху ладонь ковшиком:

– Ась?

Не слышит Николай вопроса. Глаза прикрыты. Тронула его женщина за колено:

– Извиняй, милок, меня, старую. Ты, часом, не Кондратьева корня будешь?

– Угадала… Колька я, Кондратьев.

– Признала! – Женщина хлопнула себя по затянутой в темный сатин груди. – Носы у вашей породы, как у воронов. Илюху надысь в городе сустрела, Кулинкиного деверя. Глянула: господи суси, вылитый дед Тимофей! Ой и хорош молодым-то был. Бывало, возьмет гармонь…

Женщина промокнула кончиком черного в горошек платка слезящиеся глаза.

– Вот дядька твой, Ермолай…

Женщина начала рассказывать о Ермолае, потом о его жене, а Николай считать стал, сколько лет в деревне не показывался: институт, стройотряды, практика, работа по распределению.