Какое-то время я не делала ничего — только наслаждалась приятным чувством, что за мной больше не наблюдают. Потом вставила футляр с Марголо в проектор. Марголо вернулся к жизни в порядочном раздражении. Раны его подзатянулись, но теперь он был скорее сердит, чем возбужден.

— Сука, — сказал он. — Никогда больше не делай этого.

— Чего не делать, Марголо?

— Ты знаешь, о чем я говорю. Не вынимай меня из проектора, пока я не велю.

Я засмеялась.

— А еще чего хочешь?

Его лицо потемнело.

— Я знаю нечто такое, что хочет узнать Корпус Сеятелей. Помоги мне найти кого-нибудь, кто защитит меня и купит то, что мне известно, и я сделаю тебя богатой.

— Вот как, и что же это за столь ценная тайна?

Лицо Марголо сделалось упрямым.

— Не скажу. Тебе незачем знать.

На этот раз я смеялась долго, и он принялся на меня орать, весь побагровев, так что пришлось в конце концов убавить ему звук.

— Ты и правда считаешь, что я настолько глупа, чтобы второй раз поверить тебе, Марголо? Нет, придется тебе просто рассказать мне все, что знаешь, а уж судить о ценности этого буду я.

Марголо выпучил глаза и завопил, хотя его вопли были не громче шепота. Выходило забавно.

Я прошла к ящику, куда сунула сверток с острыми штучками и выбрала зубоврачебный крючок. Затем склонилась над проектором, куда был вставлен футляр, синим кожаным пятном вверх.

— Помнишь, — спросила я, — ты мне рассказывал, будто боль обнажает базовую морфологию сознания? И что боль истончает нас до самой нашей сути? Вроде бы именно так ты выразился?

И приступила к делу.