А вот в ночные часы все было совершенно по-другому: таких, что наперекор предупреждениям полиции сновали по улицам, было очень немного --запоздало протрезвевшие пьяницы, игроки из подозрительных заведений, юнцы, "балдевшие" на вечеринках и теперь спешившие домой. Полное безлюдье царило только между четырьмя и пятью утра: в этот час служба погоды устраивала дождь. Иногда можно было различить шум реактивных двигателей: самолеты сомкнутым строем шли высоко над крышами, опрыскивая тучу смога, которая накрывала город, точно шляпка исполинского гриба. И скоро вниз обрушивались грязно-серые потоки ливня, хлестали по крышам и мостовым, смывали и уносили прочь грязь и мусор, чтобы в конце концов, бурля, исчезнуть в стоках. Недолгое время оставалась еще грязноватая пленка влаги, от которой поднимался тонкий парок... Это был час утренней свежести--иные старики, дождавшись, когда дождь кончится, выходили из дома и, глубоко дыша, гуляли вокруг квартала. Потому что вместе с дневным освещением--его включали в шесть -- возвращались сушь, жара и пыль.

Барри тоже знал этот утренний час: дед, которому было уже под восемьдесят, порою будил его и Гаса и брал с собой на улицу. Барри, в общем-то, нравились ранние прогулки -- напоенный влагой воздух, капель с крыш, лужи у края тротуаров,-- но Гас скоро начал встречать дедовы приглашения в штыки, и Барри, буквально во всем подражавший брату, тоже предпочел лишний часок поваляться в постели.

Душный, чуть отдающий гнилью запах влажного воздуха был одним из самых ранних воспоминаний Барри и куда ярче зрительных образов, которые память сохранила поблекшими и искаженными, словно в кривом зеркале. Лицо матери--расплывчатое светлое пятно,--согбенная фигура деда, седые пучки волос, бахромой свисающие из-под шляпы...