Остается только собачиться с женой, изводить детей придирками и пить. Засыпать все труднее, потому что нечего слушать, поэтому он напивается, чтобы уснуть и просыпается с похмельем. Он становится раздражительным. И, может быть, ломается телефон, а антенну валит ветром, заняться нечем, можно только думать, жульничать в «солитер» и делаться все раздражительнее и раздражительнее… И, наконец, – бум, бум, бум.

– В то время, как образованный человек, такой, как вы?

– Мы с женой оба любим читать. У меня есть пьеса, над которой надо работать, Эл Шокли, вероятно, говорил вам об этом. У Дэнни – головоломки, раскраски, приемник на кристаллах. Я планирую выучить его читать и еще ходить на снегоступах. Венди тоже хотела бы научиться. Да, по-моему, мы найдем, чем заняться и не станем мозолить глаза друг другу, если телевизор выйдет из строя. – Он помолчал. – Когда Эл сказал, что я больше не пью, он не обманывал. Когда-то я пил, и это делалось серьезным. Но за последние четырнадцать месяцев я не выпил и стакана пива. Я не собираюсь притаскивать сюда спиртное и, по-моему, после того, как пойдет снег, у меня не будет случая достать выпивку.

– Вот в этом вы абсолютно правы, – сказал Уллман. – Но пока вас здесь трое, возможные проблемы умножаются. Я уже говорил об этом мистеру Шокли, теперь я поставил в известность вас. Он ответил, что берет это под свою ответственность и вы, очевидно, тоже готовы взять на себя ответственность…

– Да.

– Очень хорошо. Я согласен, поскольку выбор у меня невелик. И все же я предпочел бы нанять неженатого студента, который взял академический отпуск. Ну, может быть, вы и справитесь. Теперь я передам вас мистеру Уотсону, который проведет вас по цокольному этажу и нашей территории. Но, может быть, у вас есть еще вопросы?

– Нет. Никаких.

Уллман встал.

– Надеюсь, вы не в обиде, мистер Торранс. В том, что я вам изложил, нет ничего личного. Я только хочу, чтобы дела «Оверлука» шли, как нельзя лучше. Это отличный отель. И хочется, чтобы он таким и оставался.