Уллман поднялся и прошел в угол, к стеллажу с полками.

– Будьте добры, обойдите стол, мистер Торранс. Посмотрим планы этажей.

Он вернулся с пятью большими листами и разложил их на блестящей ровной столешнице из ореха. Джек встал у него за плечами, сознавая, как сильно пахнет от Уллмана одеколоном. ВСЕ МОИ ЛЮДИ ПАХНУТ «АНГЛИЙСКОЙ КОЖЕЙ» ИЛИ НЕ ПАХНУТ ВОВСЕ – вдруг ни с того ни с сего пришло ему в голову, и, чтобы сдержать резкий неприятный смешок, Джеку пришлось прикусить язык. За стеной слабо шумела успокаивающаяся после ленча кухня отеля «Оверлук».

– Последний этаж, – отрывисто произнес Уллман, – чердак. Сплошной хлам, ничего больше. Со времен второй мировой войны «Оверлук» несколько раз менял хозяев и, похоже, каждый следующий управляющий все ненужное отправлял на чердак. Я хочу, чтобы там повсюду разбросали яд и расставили крысоловки. Горничные с четвертого этажа поговаривали, что слышны шорохи. В это я не верил ни минуты, но не должен существовать даже шанс из тысячи, что в «Оверлуке» заведется хоть одна-единственная крыса.

Джек, подозревавший, что в любом отеле мира найдется крыса-другая, придержал язык.

– Разумеется, ни под каким видом не следует разрешать ребенку подниматься на чердак.

– Конечно, – сказал Джек, снова сверкнув широчайшей рекламной улыбкой. Что же, этот поганый бюрократишко и впрямь думает, будто он позволит сыну околачиваться на чердаке, где полно крысоловок, разной рухляди и Бог знает чего еще?

Сдвинув в сторону план чердака, Уллман сунул его под низ стопки.

– В «Оверлуке» сто десять номеров, – сказал он тоном школьного учителя. – Тридцать номеров, все люкс, здесь, на четвертом этаже. Десять – в западном крыле (Президентский в том числе), десять – в центральной части, и еще десять в восточном крыле. Виды из всех окон открываются великолепные.