Огонек появился внезапно. Лева мог бы поклясться, что только что никакого огня в этой дыре не было, да только перед кем тут клясться-то? Даже кони их, или лошади, хрен поймешь, он им под хвосты не заглядывал, так резко встали, что Корейкин, попавший в полудреме в размеренный ритм своей клячи, чуть не свалился, съехав на круп. - Во, бля! Чо это, Лева, а? - просипел он спросонья. - А то, Василий, что, похоже, приехали мы... Туда, куда нас послали... А огонек, ети его, вроде даже ближе к ним становился, ярче, хотя они и с места-то не двигались. - Ладно, Лева! Куда деваться? Поехали туда... Все равно оно к нам подбирается. Холодно без огня ночью-то... И я еще тут, бля, обоссался во сне... И двигать им пришлось всего-ничего. Пару шагов проехали, глянь, а уже перед ними костерок, а у костра сидит девка такая вся из себя. У Левы нехорошо засосало под ложечкой. Ну, вообразите такую картину! Вокруг - полная задница! Темнотища! Мужики сюда полгода пропуска в форте не брали! А в середке у костерка сидит себе милая девушка с прозрачной кожей, в парчовом платье, с грудью явно четвертого объема, медленно, но верно, переходящего в пятый. Улыбается, хоть бы хны, коралловыми губками, лукаво глядит на них бархатными глазками и молчит. Улыбается так как-то и молчит. Как поется в известной джидайской песне:

Смерть прекрасна и так же легка, Как вылет из куколки мотылька.*

Но ведь каждому из этой куколки хочется вылететь позднее напарника. Вот, дело-то какое. И Лев Миайлович про себя так тоскливо думает: "Самое меньшее, что будет, уснем мы тут к чертовой матери, а она нам глотки перережет. Или... того!" А потеря чести для воина-джидая это, сами понимаете, не фунт изюма. И только Ваське Корейкину все ни по чем! Слез с коня, не здороваясь с девушкой, за куст отошел, недалеко, матерится еще там, главное.