Возвеселилась душа монаршья при виде штандартов с гербами, и ковриков, из окон вывешенных, и орудий, готовых к салюту, а трубачи уже медные трубы к губам подносят. Но когда присмотрелся он повнимательней к этой картине, заметил: что-то там вроде не так. Памятники - конечно, но как будто не очень похожие; в перекошенных лицах, в косом взоре статуй есть что-то от дяди. Знамена шуршат - правда; только вшита в них ленточка, маленькая, неотчетливая, как будто бы черная, а если не черная, так грязная, во всяком случае грязноватая. Это еще что? Не намеки ли?!

Боже праведный! Да ведь коврики - вытертые, с проплешинами, а дядя - он был плешив... Не может этого быть! "Долой! Назад! Проснуться! Очнуться!" подумал король. "Трубить побудку, и вон из этого сна!" - хотел он закричать, но, когда все исчезло, легче ему не стало. Впал он из сна в сон - новый, снящийся предыдущему, а тот еще более раннему пригрезился, так что этот, теперешний, был уже будто третьей степени; уже совершенно явно все оборачивалось тут изменой, пахло отступничеством; знамена, словно перчатки, из королевских на изнанку черную выворачивались, ордена были с резьбой, словно шеи обезглавленные, а из сверкающих золотом труб не музыка боевая звучала, но дядин смех громыхал ему на погибель. Взревел король гласом иерихонским, кликнул войско - пусть хоть пиками колют, только бы разбудили! Ущипните! - требовал он громогласно. И снова: Яви мне!!! Яви!!! - впустую; и опять из цареубийственного, крамольного сна пытался он пробиться в коронный, но расплодилось в нем снов что собак, шныряли они повсюду, как крысы, ширился всюду кошмар, как чума, разносилось по городу - тишком, полушепотом, втихомолку, украдкой - неведомо что, но такое ужасное, что не приведи господь!