Надпись на нем выглядела следующим образом:

$1 На лево пойд

еш - головушку потеря

еш $2 Направо пойдеш

никуда не придеш $3 Пря

мо пой с в ух ь

- Последнюю строчку скололи, - пояснил Эдик. - Ага, тут еще какая-то надпись карандашом... "Мы... здесь... посоветовались с народом, и есть мнение, что идти следует... прямо." Подпись: Л. Вунюков.

Мы посмотрели прямо. Теперь, когда глаза наши привыкли к рассеянному свету, попадающему в зал неизвестно каким образом, мы увидели двери. Их было три. Ведущие, так сказать, направо и налево, были заколочены досками, а к двери прямо, огибая камень, вела от лифта протоптанная в пыли тропинка. "Не нравится мне все это, - сказал я с мужественной прямотой. Кости какие-то..." - "Кости, по-моему, слоновьи, - сказал Эдик. - Впрочем, это не важно. Не возвращаться же нам." - "Может, все-таки напишем записку и бросим в лифт? - предложил я. - Сгинем ведь бесследно." - "Саша, сказал Эдик, - не забудь, что мы находимся в телепатической связи. Неудобно. Встряхнись." Я встряхнулся. Я снова выпятил челюсть и решительно двинулся к двери прямо. Эдик шел рядом со мной. "Рубикон перейден!" заявил я и пнул дверь ногой. Впрочем, эффект пропал даром: на двери оказалась малоприметная табличка "тянуть к себе", и Рубикон пришлось переходить вторично, уже без жестов, через унизительное преодоление мощной пружины.

Сразу за дверью оказался парк, залитый солнечным светом. Мы увидели песчаные аллейки, подстриженные кусты и предупреждения "По газонам не ходить и траву не есть". Напротив стояла чугунная садовая скамейка с проломленной спинкой, а на скамейке читал газету, пошевеливая длинными пальцами босых ног, какой-то странный человек в пенсне.