Подруга мельком взглянула на Анну Марковну, мягко притормозила и съехала на обочину в полной уверенности, что женщине стало плохо. Впрочем, мне тоже так показалось. Я не сразу заметила, что Анна Марковна проявила интерес к обогнавшей нас темно-зеленой иномарке. Роясь в сумке и скосив глаза, она проследила, как машина проследовала мимо, и затем взглядом проводила ее до перекрестка. Сворачивать в нашу сторону иномарка не собиралась, женщина облегченно вздохнула:

— Все в порядке, я подумала, что документы забыла.

— Вы чего-то боитесь? — неожиданно вырвалось у меня наперекор роившимся в голове умным мыслям. Последних было так много, что я не смогла сосредоточиться ни на одной, вот и ляпнула то, о чем вообще не собиралась говорить.

— Чего мне в моем возрасте бояться? Смерти? Так она ко всем приходит, — слишком бодро отозвалась Анна Марковна.

— Да, но по-разному!

— Я за вас беспокоюсь.

Такого ответа я не ждала, а посему умолкла.

— Навестите… Володину могилку, еще раз в церковь сходите — через одиннадцать дней сороковины. Помяните…

Голос Анны Марковны дрогнул. Наташка пару раз горестно взвыла и привычно отреагировала слезами. Я решила не мешать обоим — вспомнила квартиру Кириллова и закрывающуюся дверь в ванную. Вне сомнения, там кто-то находился. Живой. Причем с ведома Анны Марковны. Есть и другие странности: если стопка, налитая по обычаю покойнику, стоит перед его портретом, значит, поминки были в квартире Владимира. Солидный слой пыли на всех доступных ей местах свидетельствует о том, что после поминок в этом помещении никто не убирался. Интересно, можно ли так сказать — чисто, но пыльно? Ладно, не в этом суть. Вопрос: почему не убрали фотографии, разложенные на диване и, как мне показалось, рассортированные? Во всяком случае, веер из «юных Наташек» лежал отдельно. И от других снимков, и от пыли. Получается, фотографии разложили уже после поминок, возможно, сегодня. Или вчера.