Он покачал головой. Она замолчала. Шелестел ветер. Покачивался полог.

- Боже правый... Неужели для тех, кто любит меня, - я такая же трусливая, эгоистичная тварь, как ты - для меня?

Она встала - юная и грациозная, как всегда. Как всегда. Как вечно.

- Я ухожу, - предупредила она. - Ты много себе позволяешь.

Он молчал. Она стала пятиться к картине, с любопытством - на сколько хватит его воли - глядя ему в глаза. Он смотрел то на нее, то на примятое одеяло, где она только что сидела, словно живая, - и лишь в последний миг вскочил с криком:

- Нет!!! Не уходи!!!

Картина сомкнулась. Какой-то миг тело женщины казалось настоящим, и дышало, и длинные волосы колыхались от сквозняка. Потом все неуловимо замерло и разгладилось, став таким же, как сад вокруг.

Жермен с размаху ударился лицом о золотую раму.

Над входом в кафе пылали золотом неоновые яблоки, и надпись "Жоли жардэн" вспыхивала и гасла с немыслимой частотой. Едва войдя, барон понял, что надежды нет. Сабина, в обычном своем свитере и юбке до колен, сидела за их столиком, поставив локти на невидимое пятно - след яда. Не видимое никому, кроме барона. Издалека улыбаясь, барон подошел к ней, чувствуя прилив нежности - как всегда перед прощанием, когда все уже решено, и мираж освобождения маячит впереди, и могильщик уже получил задаток.

Они поцеловались.

- Здравствуйте, - сказал он.

- Добрый вечер, - отозвалась она. - Простите, что не пришла вчера. Ужасно много работы, и бьюсь сейчас за эту пресловутую прибавку... Вы не сердитесь?

- Нет. Разве я имею право на вас сердиться?

- Конечно, - она улыбнулась так нежно, что он похолодел. Еще два часа, уговаривал он себя. Потерпи. Совсем недолго.