В той сцене, которую снимали днем, Эмбер Лейси играла девушку из трактира. Ее похищает бандит и запирает в заброшенном домишке. Девушке удается выбраться из лачуги, она куда-то бежит через кактусы, бандит гонится за ней, настигает и притаскивает обратно в лачугу. Теперь представьте, что на вас — платье с блестками и вам нужно бежать, продираясь сквозь кактусовое воинство. Представили? Что случилось бы с вашим платьем? То-то и оно.

Костюмеры рвали платье Эмбер изобретательно. Они сделали это лучше кактусов. Белый атлас был изодран в клочья, исполосован до бедер. Живот еще как-то был прикрыт. Но дальше тонкие узкие лоскутики не скрывали, а наоборот, выставляли напоказ шелковые чулки с подвязками, которые должны были появиться в кадре крупным планом несколько раз. Эмбер надела под эти лохмотья панталончики, которые носили наши прабабушки, поправила лиф с глубоким, как каньон, декольте, проверила, хорошо ли будут видны ее ноги, обтянутые черными чулками, и осталась довольна.

Скрепя сердце я признала в душе, что чертовка хороша! Ну вот, и традиции соблюдены, и с сексуальностью все в порядке.

Эмбер улыбнулась отражению в зеркале так широко и дружески, как улыбаются только человеку, которого искренне любят.

Дверь распахнулась, и в вагончик влезла распаренная от беготни Пегги Беннинг.

Актриса с трудом отлепила свой взгляд от зеркала и тоскливо посмотрела на ревнивую жену.

— Невоспитанная кобыла, — процедила Эмбер. — Могла бы и постучать. Ты была уже здесь! Чего опять притащилась?

— Ты знаешь... Я говорила тебе... Оставь Ли в покое... — Пегги все никак не могла отдышаться. — Или я перережу тебе горло... Сначала тебе, потом ему...

— Ты зря волнуешься, Пегги. Это все такие пустяки — переспать с женатым мужчиной, — у Эмбер появились в голосе назидательные нотки. — Ты должна прекратить истерику. Стоит ли надрываться из-за безделицы.