Я оглянулся. Сквозь деревья за туалетом хорошо было видно яркую крышу кафе.

Нельзя презирать людей, среди которых прожил тридцать лет. И я их не презирал. Временами я их ненавидел. Уже просто за то, что никто из них и не подумал отойти от вокзала — просто чтоб посмотреть новое место…

Вздохнув, я поднял руку и позвонил.

В глубинах музея раздался тихий перезвон. Я стоял и думал, кто мне откроет. Вариантов было три, все — интересные и печальные, как сами провинциальные музеи.

— старик-краевед, всезнающий и обречённо-спокойный от мысли, что ЭТО никому не нужно;

— пожилая женщина, подрабатывающая здесь для прибавки к пенсии;

— молодой мужчина с горящими глазами, увлечённый историей родного края и не на жизнь а на смерть сражающийся за нее с поступью ХХ1 века.

Я не услышал шагов и поэтому слегка подался назад от удивления и неожиданности, когда дверь мне открыл подросток.

В наше время с этим путаница. Восемнадцатилетних дылд называют «мальчиками», пятнадцатилетних парней — «детьми», десятилетних пацанов — «подростками»… Всё зависит от того, кто и для чего употребляет эти слова. Надо, например, выплеснуть очередную порцию грязи на армию — говорим о «несчастных мальчиках». Надо заставить читателя пролить слезу над судьбой юных зэков — пишем о «детях за решёткой». Надо убедить власти в том, что в двенадцать лет человек готов для половой жизни — находим учёного, у которого дети превращаются в «подростков». В дни моего детства всё было разграничено чётко: до 14 лет — мальчик, до 18 лет — подросток, потом — юноша. Так вот это был именно подросток, лет 15. Высокий, коротко стриженный, но со светло-русой чёлкой, узколицый, сероглазый и сильно загорелый, он был одет в широкие шорты, подпоясанные ремнём с массивной пряжкой и свободную рубашку защитного цвета. Правую руку от запястья до середины предплечья закрывал кожаный напульсник. На меня смотрел внимательно и без любопытства, а я настолько растерялся, увидев его, что тоже молча пялился. Первым нарушил молчание он: