-- По-моему, ты мальчик дерзкий и невоспитанный, -- говорит он голосом моего отца. -- Разве вас в школе не учат лучшим манерам?

-- Спа-асибо, -- заикаясь, говорю я. -- Спа-асибо зато... что ты побил меня.

И потом я поднимаюсь по темной лестнице в спальню, чувствуя себя уже гораздо лучше, потому что все кончилось и боль проходит, и вот меня обступают другие ребята и принимаются расспрашивать с каким-то грубоватым сочувствием, рожденным из собственного опыта, неоднократно испытанного на своей шкуре.

-- Эй, Перкинс, дай-ка посмотреть.

-- Сколько он тебе всыпал?

-- По-моему, раз пять. Отсюда слышно было.

-- Ну, давай показывай свои раны.

Я снимаю пижаму и спокойно стою, давая группе экспертов возможность внимательно осмотреть нанесенные мне повреждения.

-- Отметины-то далековато друг от друга. Это не совсем в стиле Фоксли.

-- А вот эти две рядом. Почти касаются друг друга. А эти-то -- гляди -до чего хороши!

-- А вот тут внизу он смазал.

-- Он из умывального прохода разбегался?

-- Ты, наверно, струсил, и он тебе еще разок всыпал, а?

-- Ей-Богу, Перкинс, старина Фоксли ради тебя постарался.

-- Кровь-то так и течет. Ты бы смыл ее, что ли.

Затем открывается дверь и появляется Фоксли. Все разбегаются и делают вид, будто чистят зубы или читают молитвы, а я между теля стою посреди комнаты со спущенными штанами.

-- Что тут происходит? -- говорит Фоксли, бросив быстрый взгляд на творение своих рук. -- Эй ты, Перкинс! Приведи себя в порядок и ложись в постель.

Так заканчивается день.

В течение недели у меня не было ни одной свободной минуты. Стоило только Фоксли увидеть, как я беру в руки какой-нибудь роман или открываю свой альбом с марками, как он тотчас же находил мне занятие. Одним из его любимых выражений -- особенно когда шел дождь. -- было следующее:

-- Послушай-ка, Перкинс, мне кажется, букетик ирисов украсил бы мой стол, как ты думаешь?