"Я люблю тебя, Уилл!" И, кажется, трудно вздохнуть, и чувствуешь, как руки хотят позвать и опускаются вдоль тела, и тебя захватывает чувство физического успокоения, мгновенно расслабляющее мышцы и клетки, и гнев уходит так же быстро, как наступил.

Пять лет вместе. Пять лет каждодневной близости, большого обоюдного чувства, которое не стало слабее даже после того, как что-то вдруг разъединило их.

- Прости меня, малыш, - отозвался он, - я отвлекся и, кажется, не расслышал, что ты мне говорила.

- Я люблю тебя, Уилл.

Он прищурился и изучающе оглядел ее лицо. Две новые складки пролегли у губ.

- Ты говоришь так, словно хоронишь меня. Почему? Чем ты так расстроена?

"Ты заметил? Наконец ты заметил". Она почти произнесла это вслух, но ей помогла песня, все еще никак не покидавшая ее.

Сквозь гордость, тоску и утраты...

- Извини, - сказала она.

С испугом он увидел мерцающую звездочками пелену, набежавшую на ее глаза.

- Почему ты плачешь?

Помимо его воли это вышло как ворчание.

- Я не плачу.

Она потерла глаза.

- Ну, тогда все в порядке. Тогда не нужно ни о чем беспокоиться. Все чудесно, и все довольны, правда?

Он опять отвернулся к окну, и в это время приемник над дверью кашлянул и прохрипел официальным топом: "Всем колонистам явиться для проверки и инструктажа в девять часов. Всем, имеющим белые карточки и желтые карточки резерва, явиться в административное здание через сорок пять минут".

У нее была холодная рука. Он через сплетенные пальцы пытался передать ей свое тепло, свои мысли, свои надежды. И на мгновение ему показалось, что он достиг успеха. Но приемник загремел опять: "Объявление. Родственники отъезжающих имеют возможность остаться на ночь. Все лица, имеющие специальные разрешения и желающие остаться до взлета корабля, должны зарегистрироваться для получения спальных мест..."

Дальше он не слышал. Она внезапно рванула руку, и он вдруг понял все, о чем пытался не думать даже наедине с собой.