Что, в конце концов, вассалам английской короны до репутации французского государя?
Правда, покричав немного, Ричард Львиное Сердце глубоко задумался.
— Но, государь, — осторожно возразил граф Суссекс. — Вы не можете так просто покинуть Сирию, где уже полстраны пало к вашим ногам. Допустимо ли оставить Иерусалим в руках сарацин, когда до него — лишь один шаг?
В аду вопит тот, кто последним посмел указать, что я могу, а чего нет! — крикнул король, и графу стало очень не по себе. — По-твоему, я должен безропотно отдать свое наследие этому надутому индюку? Этому a set avoiton de tribu Capete? Pourquoi donc?
— Государь, я…
— Молчать, Суссекс! Пока еще я — ваш король!
С этим никто не стал спорить.
Принимать решение было мучительно. Больше всего король желал быть одновременно в двух местах. В Нормандии — чтобы наподобие своего предка Рольфа де Маршала, первого герцога нормандского, всадить длинную иглу в жирную задницу французского короля. Но и здесь, в Сирии, ему тоже хотелось находиться, причем неотлучно. Ему казалось, что Сирия — осенняя яблоня: стоит лишь потрясти как следует, и города спелыми яблоками сами попадают в его корзину.
Первая мысль была о маге — если кто VI в состоянии сделать так, чтобы король смог поспеть и там и там, так это лишь он. Но Дик Уэбо, граф Герефорд, совершал паломничество и до сих пор не вернулся. Предполагать можно было что угодно — в том числе и то, что он не вернется уже никогда. Дороги охваченной войной страны всегда очень опасны.
Вторая мысль была о том, что во Франции осталось некоторое количество его войск. Пока Филипп-Август будет брать один замок за другим, он истощит свои силы в боях (ведь французский король — не самый талантливый военачальник), и тогда-то из-за моря накатит на него волна английских войск…
Конечно, добрая половина солдат в армии английского короля говорила на разных французских диалектах, но это не имело никакого значения. В те времена нападали не на страну, а только на конкретного барона или графа или короля, и воюющие никогда не делились на англичан и французов или, скажем, французов и испанцев — только на своих и чужих. Вчерашний враг на следующий день мог по каким-нибудь своим соображениям перейти на другую сторону — и немедленно становился союзником. До «великих отечественных» войн было еще очень далеко.