Прежде чем кто-либо из нас опомнился, Октейв отбросил в сторону металлический брус и начал что-то нащупывать в стене. Должно быть, это была скрытая пружина; хотя как он мог узнать о ее существовании или местоположении, остается за пределами разумных догадок. С неприятным резким скрипом вскрытая дверь подалась вовнутрь, тяжелая и плотная, как плита над захоронением, открывая отверстие, из которого полуночный мрак хлынул потоком тысячелетиями накапливавшейся отвратительной скверны. Почему-то в этот момент наши электрические фонари замигали, и свет их потускнел; в нос ударило удушающее зловоние, как будто потянуло сквозняком откуда-то из недр этого древнего мира, с незапамятных времен охваченных разложением и гниением. Октейв повернулся к нам лицом, стоя в небрежной позе перед открытой дверью, как человек, выполнивший предписанное ему задание. Я первый из нашего отряда сбросил парализующие чары и, выхватив складной нож, – единственное подобие оружия, которое я носил, – подбежал к Октейву. Он отступил назад, но не настолько быстро, чтобы ускользнуть от меня, когда я вонзил четырехдюймовое лезвие в черную, набухшую массу, охватывающую всю верхнюю часть его головы и свисающую на глаза.
Чем было это существо, я не мог даже вообразить – если вообще можно было вообразить что-либо подобное. Оно было бесформенным, как большой слизень, не имело ни головы, ни хвоста, ни каких-либо иных видимых органов – грязное, раздувшееся, кожистое существо, покрытое мелким, похожим на плесень ворсом, о котором я уже говорил. Нож пробил его как прогнивший пергамент, нанеся глубокую рану, и это порождение ужаса, казалось, опало, как проткнутый пузырь.