– Не понимаю, зачем нужно регулярно забираться на эту верхотуру. Это ритуал у тебя такой – прощание с ушедшим днем?

Расспросы надо было пресечь в корне. Я зажал Томкины губы поцелуем. Мы занялись любовью прямо там, на крыше.

В ту ночь, уже в постели, губы моей жены сонно шептали, что я сошел с ума. Но я почему-то им не верил.

Больше таких приключений с нами не случалось. Томка перестала ревновать меня к крыше и попыталась примириться с этим «странным капризом большого ребенка» – кажется, так она выразилась однажды.

Сегодня я впервые не пошел туда из-за истории, которая приключилась со мной вчера. Точнее, это даже историей нельзя назвать, потому что внешне ничего не происходило. Только посторонний взгляд мог бы на секунду задержаться на странной человеческой фигуре, удобно расположившейся на краю высотного дома, свесившей ноги вниз и опирающейся локтями на низенький поручень, опоясавший крышу. После сумасшедшей дневной жары хотелось насквозь пропитаться ночным полупрохладным воздухом, так чтобы этого запаса хватило на весь следующий день июньского солнцепека. Я разглядывал разноцветное скопище домов, грузных мастодонтов и застенчивых карликов, медленно впадающих в спячку. Время ушло далеко за полночь, и в конце концов на меня накатила беспричинная тоска, раздражавшая и беспокоившая чем-то, что я никак не мог уловить. Внезапно я понял, что это. Скрип качелей внизу. Одинокий плач детских качелей во дворе дома. Вычленив этот звук из негромкого гула ночной жизни, я осознал, что он уже давно раздается в темноте. Перегнувшись через край, я попытался рассмотреть, кого это тоска выгнала в ночной час из дома. Но ближайший фонарь светил далеко в стороне. Я ничего не увидел, и от этого стало еще омерзительнее.

Надо было встать и уйти, но этот звук, преследующий меня со времен безоблачного детства, имеет надо мной какую-то гипнотическую власть. Я остался сидеть завороженный и обездвиженный этой странной музыкой.