Так вот, она одинока, и это не сотрапезница моя, получившая свободу на двадцать четыре дня и со рвением наставляющая рога своему мужу, нет, это совсем другой случай, и волосы у нее рыжие и, может быть…
Нет, братцы мои. Увольте. Отзыньте. Это же еще хуже.
А эта тыдра, эта старая сводница, вытащила между тем из меня обещание сводить их после обеда к скале Круглой. Я пообещал. Но не приду. Не приду, и все. Мало ли что. Заболел. Ногу сломал. Как раз третью. 4 И, очень кстати, после обеда идет мелкий, нудный дождь. Если пересечемся когда-нибудь, скажу: да вот, дождь был. Такая жалость. Сам-то я, конечно, пойду. В этом есть особый кайф. И, чтоб кайфу было побольше, пойду не по тропинке, а напрямик. Бразды пушистые взрывая, шурует по лесу эсквайр! В некоем восточном учении есть упражнение на сверхусилие. Вот, положим, буран, а тебя отправляют километров за двадцать, что-нибудь отнести. Позарез надо. И ты идешь, преодолеваешь всякие трудности, приносишь, и можно спокойно переночевать, но ты — САМ — возвращаешься обратно. Хотя никто от тебя этого не требует и даже все уговаривают остаться. Хотя тело твое категорически против. Но ты идешь опять эти двадцать километров, а то так еще сделаешь крюк. В упражнении этом есть особый эзотерический смысл, это чисто физическая процедура типа выпаривания или кристаллизации, но мне оно еще и нравится: ты показываешь своему глупому телу, которое умеет только жрать или совокупляться, кто в доме хозяин («Кто в доме хозяин, я или кошка?» Самое замечательное упражнение на сверхусилие я проделал как-то в Заполярье. Мы полдня шли по тундре, потом попали в болото и месили его, в холодной жиже по самые яйца, еще пять часов: ни присесть, ни отдохнуть, и вышли, наконец, на твердую дорогу: на настоящую насыпь самой северной в мире железной дороги. Во рту горит, в паху все стерто, ноги выписывают вензеля, как после хорошей попойки — вот тут-то я и сошел с дороги, и попер параллельным курсом прямо по болоту, и не просто так, а резво и с боевыми песнями: