Лес сгущался, деревья становились все выше, все плотнее прижимались

друг к другу, цепко сплетаясь ветвями, а потом впереди показался просвет и он вышел на полянку, усыпанную скользкими шляпками маслят. Маслят было много, маленьких, точно гвоздики, вбитые в землю осторожными ударами молотка, и он лавировал между ними, пока полянка не захлебнулась под набежавшими на нее зелеными кустами. Он знал, что эти кусты растут на пологом склоне, и внизу, под их тесным переплетением, течет неширокий ручей.

Так оно и оказалось. Он с минуту простоял, наклонившись над водой, пытаясь увидеть свое отражение, но ручей был слишком мелок и он не увидел ничего, кроме завихрений песчинок на дне да черных веточек - домиков ручейников, которые несло течение.

Когда он начал подниматься вверх по противоположному склону, все больше замедляя шаг, ноздри его внезапно превратились в чувствительнейшие анализаторы, настроенные только на один, самый ненавистный для него запах. Запах гари.

Верхушки берез, росших выше, над ручьем, заставили его насторожиться.

Шаг, еще шаг вперед - и вот деревья видны уже до половины...

Ему стало трудно дышать, а тренированное оердце, невосприимчивое даже к огромным перегрузкам, вдруг суматошно запрыгало в груди. И чуть повеяло гарью.

Вот ты достиг источника своей боли, из этих берез бьет она неиссякаемым фонтаном, от этой покрытой травой земли перекинула она невидимый мост внутрь твоего существа, постоянно, день за днем, напоминая о себе, иногда глуше, иногда острее, но всегда - напоминая. И не от этой ли боли ты старался укрыться щитом упорной работы, часто не прекращая ее даже по ночам, лишь бы не оставаться наедине со своими воспоминаниями? Не от этой ли боли ты бежал и не мог убежать, погружаясь в мысли о "Вестнике", так многое возлагая на полет, в надежде, что он принесет облегчение, заставит отвлечься от постоянного взгляда в прошлое? Вот оно - место, где ты не был три года и тем не менее был каждый день...