Она была юная, она была нежная, на ней было белое платье, а в волосах у нее болталась россыпь трогательных нежных цветочков-заколочек.

— Ты кто? — спросил я.

— Подруга невесты. Эля. Элеонора! Нас же знакомили там, в загсе!

— Разве? А скажи-ка, подруга, где же у нас невеста? Где Элка?!! Почему я, как последний извращенец, женюсь сам на себе?! А?! — Сам того не заметив, я попер на юную хрупкую девушку своей стокилограммовой тушей. Она попятилась и упала на стул.

— Ой, Элка предупреждала, что вы можете рассердиться, если она ровно к пяти не успеет в ресторан.

— Предупреждала?! — заорал я так, что музыканты на сцене перестали играть свой изысканный блюз. — Предупреждала?!

— Горько! — крикнули чертовы гости. — Го-орько! — заорали они что есть сил.

Я схватил девчонку за хрупкие плечи и припечатал ей в губы грубый мужской поцелуй.

А потом запил его водкой.

А потом снова поцеловал — долго и горестно, закрыв глаза и переставая дышать.

Горько так горько.

Оркестр опять заиграл. Случалось ли вам присутствовать на свадьбе, где нет невесты и надсадно рыдает блюз?

Я могу ответить на этот вопрос положительно.

* * *

— Развод и девичья фамилия! — перекричал саксофон хорошо мне знакомый, родной практически голос. — Нет, Бизя, какая же ты скотина!

Она стояла по ту сторону стола в дизайнерски-продуманном рванье: джинсы с дырками на коленках и сливовая майка с воротом, который будто бы долго грызла собака. Из-под майки выбивались ярко зеленые лямки бюстгальтера. Наверное, это было модно — белье из под жеваной майки — не знаю. Я ничего не смыслю в таких вещах. По мне так лучше нормальное платье.

На ее загорелом плече красовалась татуировка — голова разъяренного бизона, и эта татуировка была единственным моментом приготовления к свадьбе, который позволила себе сделать Элка.