- Пойдем домой, - сказала Ярроу. И он последовал за ней.

Той ночью ему снилась арена, горячий белый песок под ногами, песок, в который впиталась кровь его друга. Тело Арлекина недвижно лежало у его ног, и бронзовый нож в руках был столь же тяжел, как и его вина.

У него словно открылись глаза, словно он впервые стал ясно видеть. Он смотрел на трибуны вокруг, и каждая деталь отпечатывалась у него в мозгу.

Люди были изящны и хорошо одеты; они вполне могли бы быть Владыками старых времен, низложенными много лет назад яростным неприятием народа. Женщина сидела в первом ряду. Ее серебряная маска опиралась на выступ известняковой стены, рядом с небольшой чашкой апельсинового мороженого. В руке она держала ложку.

Минотавр смотрел в ее горящие зеленые глаза и читал в них жестокое торжество, непристойное злорадство и очень откровенное и неприкрытое вожделение. Она выманила его из укрытия, лишила защиты и выгнала на открытое место. Она вынудила его выйти навстречу судьбе. На арену.

Как Минотавр ни пытался, проснуться он не мог. Если бы он не знал, что это лишь сон, он бы лишился рассудка.

Проснувшись, он обнаружил, что уже одет, а в руке у него - остатки завтрака. Он выронил кусок, выбитый из колеи таким переходом. Ярроу протирала стены кухни, почти беззвучно напевая какую-то придуманную песню.

- Почему ты не ходишь учиться? - резко спросил он, пытаясь словами скрыть свое беспокойство. Она перестала петь. - Ну что? Отвечай!

- Я учусь у тебя, - тихо произнесла она.

- Чему учишься? - Она не ответила. - Учишься ухаживать за калекой? Или, может, изучаешь жизнь нищего? Да? Чему же ты можешь у меня научиться?

Она швырнула на пол мокрую тряпку.

- Ты ничего мне не говоришь, - всхлипнула она. - Я спрашиваю, а ты мне ничего не говоришь.

- Иди домой, к матери, - сказал он.