– Ты получишь полную долю, но к дороге не пойдешь.

– А мне не нужно ничего, – вмешался Хорек. – Я так пойду, я давно уже хотел. И зачем ты, Дед, на меня наговариваешь? Я не слабее тебя… И Полоз говорил, что с кинжалом у меня выходит…

– Выходит! – передразнил Дед, распаляясь окончательно, разве что искры не разбрасывая в стороны. – Выходит!.. А нужно, чтобы входил. Входил куда надо, а не куда попадя. Чтоб с одного удара. Чтоб… Да ты третьего дня кабаненка дорезал, руки тряслись, я видел. Как же ты живого человека убивать будешь.

– Дед! – тихо, но с проступающей в голосе угрозой, позвал Рык, но Деда несло неудержимо.

– Дед-дед… Что дед? Ты мне в сыны годишься, я… Я сам, вот этой вот рукой… – Дед вытянул перед собой костлявую ладонь, похожую на громадную птичью лапу. – Пять десятков убил. И это только в бою, а сколь так порезал, от злости, так и сам не помню. Мне человека жизни лишить как ноздрю высморкать, а десяток – как две ноздри.

– Ты сколько раз за ночь до ветра бегаешь, Дед? – спросил Рык, и Дед вдруг замолчал. – Прошлой ночью я насчитал девять раз от заката до восхода. Не так?

– А что тебе с того? Сколько хочу, столько хожу… Может, меня со смородинного отвара разморило? Мы ж листья смородины заваривали вчера?

– Это тебя, Дед, холодом сморило… – сказал Рык.

– И старостью! – выкрикнул Дылда довольным голосом, будто радостное известие Деду сообщал. – А еще болезнь есть, говорят, когда человек до ветру бегает и бегает раз по двадцать на дню. От этого, говорят, конец сыреет и гниет, потом ноги гниют и слепота приходит… Ты как видишь, Дед? Может, слепнешь, к бесам? Вон, тебе у меня криворукость мерещится.

– Пасть закрой, – Кривой не поленился приподняться с охапки елового лапника, укрытого шкурой, и легонько, вроде как даже с шуткой, похлопал Дылду по щеке. – А то ведь санки вывалятся, чем жевать будешь?