– А уши тогда зачем пилили? – рассеянно поинтересовался Семен, запивая мясной рулет шампанским. – За компанию, что ли?
– Да нет, – бодро ответил Map, – мы после уши язычникам назад продавали. Им эти носы до задницы были, так, декоративный элемент, не более, а вот уши… Они, туземцы, божков своих Ушанами звали и вымаливали у них для себя в основном только хороший слух для охоты. У них, у туземцев, почти у всех зрение слабое было, так они зверя на звук промышляли… Птицу, между прочим, стрелой влет били. Слепенькие, слепенькие, а охотились здорово… А пели-то как! – оживился медальон. – Какие голоса, какие хоры! И все печальные такие песни, медленные, добрые… на вечерней зорьке всем селом у храма, построятся и начинают петь гимн в честь своего бога. Да так жалостливо, спасу нет!
Мой хозяин, бывало, нос и уши потихоньку у очередного Ушана ножовкой отпиливает, а сам слушает и плачет, слушает и плачет… Душевный у меня хозяин был, – Map вздохнул, – совестливый. Много за уши с язычников не брал, так, чисто символически… Пригоршню-другую жемчужин за каждое или по крупному алмазу, ежели уши особо большие попадались. Там того жемчуга и алмазов как гальки на морском берегу, места только надо было знать. Язычники знали.
– А идолы из чего были сделаны-то? Из дерева, что ли? – Семен пригляделся – в зале что-то начинало происходить. Что-то непонятное: народ за своими столами притих, все внимательно уставились на пентаграмму; над звездой постепенно разгоралось не колдовское, а вполне видимое красное пожарное зарево.