* * *

Она приехала ко мне домой сегодня, чуть позже шести утра. Я открыла дверь и увидела ее, такую замерзшую. Мы так и стояли молча - никто из нас не знал, что сказать после столь долгой разлуки.

- Я узнала об этом из новостей, - сказала она наконец. - И прилетела первым же самолетом. Мне так жаль, Мэнди.

В тот момент я хотела ей ответить - слова распирали меня изнутри, я была как пузырь, готовый лопнуть, - и я открыла рот, чтобы завопить на нее, но то, что из него вырвалось, принадлежало уже другой женщине; я жалко всхлипнула, и сестра шагнула ко мне, обняла, и у меня после стольких лет снова появилась сестра.

Лимузин притормозил возле вершины холма, подтянулись и другие машины нашей процессии. По сторонам дороги теснились надгробия. Я увидела впереди зеленую палатку. От ветра ее полотняные бока раздувались и втягивались, словно дышал какой-то великан. Перед ней прямыми рядами выстроились две дюжины серых раскладных стульев.

Лимузин остановился.

- Разбудим мальчика? - спросила сестра.

- Не знаю.

- Хочешь, я его понесу?

- А ты сможешь?

Она взглянула на ребенка:

- Ему ведь три года?

- Еще не исполнилось.

- Он крупный для своего возраста. Или мне так показалось? Я мало общаюсь с детьми.

- Врачи говорят, что он большой.

Сестра подалась вперед и коснулась его молочно-белой щеки.

- А он красивый, - сказала она. Я постаралась не заметить удивления в ее голосе. Люди никогда не осознают, каким тоном говорят, а интонация выдает их предположения и ожидания. Но меня давно уже перестало задевать то, что люди подсознательно выдают. Сейчас меня оскорбляют лишь намерения. - Он действительно очень красивый, - повторила она.

- Он сын своего отца.

Из машин перед нами стали выходить люди. Священник уже шагал к могиле.