-- Привет, Ок, -- коротко поздоровался он с десятником.

Черный, жилистый и крепкий, как проволочный канат, Окнанави Набо внешне был полной противоположностью Кеесу, но вид у него был не менее озабоченный.

-- Найдется у вас полминуты?

-- Конечно. Что тебя грызет, Ок?

-- Да мелюзга чертова!

Они прислонились к жердяной изгороди, и Дэвидсон закурил первую сигарету с марихуаной за день. Подсиненные дымом солнечные лучи косо прорезали теплый воздух. Лес за лагерем -- антиэрозийная полоса в полкилометра шириной -- был полон тех же тихих, неумолчных, шуршащих, шелестящих, жужжащих, звенящих, серебристых звуков, какими по утрам полны все леса. Эта вырубка могла бы находиться в Айдахо 1950 года. Или в Кентукки 1830 года. Или в Галлии 50 года до нашей эры. "Тью-уит", -- свистнула в отдалении какая-то пичуга.

-- Я бы предпочел избавиться от них, капитан.

-- От пискунов? Ты, собственно, что имеешь в виду, Ок?

-- Отпустить их, и все. На лесопилке от них все равно никакого проку. Даже свою жратву не отрабатывают. Они у меня вот где сидят. Не работают, и все тут.

-- Надо уметь их заставить! Лагерь-то они построили. Эбеновое лицо Окнанави насупилось.

-- Ну, у вас к ним подход есть, не спорю. А у меня нет. -- Он помолчал. -- Когда я проходил обучение для работы в космосе, читали нам курс практической истории. Так там говорилось, что от рабства никогда толку не было. Экономически невыгодно.

-- Верно! Только какое же это рабство, Ок, детка? Рабы ведь люди. Когда коров разводишь, это что -- рабство? Нет. А толку очень даже много.

Десятник безразлично кивнул, а потом добавил: