Иногда и вовсе чистую несуразицу бормотал: он это называл отвести душу.

Да, и еще Ральф показывал мне карту.

Где бы мы ни находились — в кафе, в моей квартире на Палм-бич или пункте отдыха, удобной застекленной беседке, коих в изобилии понаставил на улицах «Зонт», — Ральф раскрывал чемодан и, порывшись в нем, вытаскивал прямоугольный кусок удивительной материи, тихо шелестящей и тонкой, несколько грубоватой на ощупь. Бумага, так он называл этот, неизвестный мне, материал.

На карте встречались то разные причудливые линии, то круги, большие и маленькие, то всякие надписи — их было больше всего, — которые мне ровным счетом ничего не говорили.

Это была большая карта, которая с трудом умещалась на столе. И большая загадка, что не помещалась в моей голове. Еще две детали обращали на себя внимание: Отдельные кружки — не все, но многие — соединялись между собой корявыми красными линиями. Эти же кружки, сверху или сбоку, были украшены разноцветными каракулями: Ральф называл свои художества туристическим комментарием.

Слямзил совсем новые ботинки у скряги Хэмилда, местного выпивохи. Сукин сын натравил на меня своего пса. Кто ж так поступает с собутыльниками? (Чикаго)

Отличный виски делают в этой дыре, ей-богу! (Хьюстон)

Bay! Вот это город.

Дерьмо, черт возьми, какое же дерьмо! Повязали копы и вышвырнули отсюда. Ни ногой в этот гадючник! (Лас-Вегас)

Хороша старушка, не то что по ящику смотреть. И факел что надо. Продал те часы, которые нашел в Новом Орлеане, — двадцать баксов, двадцать, ей-богу. Ну, старушка, держись!(Нью-Йорк)