Феликс не терпел людей без чувства собственного достоинства и считал их хуже животных. Особенно возмущали малолетки, стайками снующие на вокзалах и в переходах, в метро. Эти с детства привыкшие попрошайничать существа не имели элементарной гордости и были готовы на любую низость, лишь бы вести паразитический образ жизни…

В данном случае все выглядело совершенно иначе. Повидавшая буквально все на своем веку, старушка вызывала у Феликса какое-то доброе, глубинное сострадание. То ли натруженными руками, то ли добрыми уставшими глазами, то ли тем, что, несмотря на свою до боли скудную пенсию, она не пополнила ряды просящих, не утратила свою человеческую гордость, а собрала в своем таком же древнем и забытом, как и она сама, садике упавшие с дерева поздние яблоки и пытается продать их за копейки, чтобы была хоть какая-то возможность купить простую незатейливую пищу.

Но ее неказистый товар смехотворно смотрелся на фоне стоящего рядом фруктового прилавка, где красивыми рядами располагались экзотические фрукты, привезенные из разных стран. Над ними радушно улыбалось лицо азербайджанского торговца. Проходившие мимо люди, естественно, не обращали никакого внимания ни на саму старушку, ни на ее яблоки.

Что-то переломилось в душе Феликса. Комок подступил к горлу. Не осознавая конкретного смысла своих действий, он направился в ее сторону. Подойдя к ней, Феликс, недолго постояв и о чем-то отрешенно задумавшись, сунул руку в карман брюк, вытащил оттуда горсть бумажных купюр и уложил сей ворох в руку оторопевшей старушки.

— Что это, внучек? — с испугом спросила она.

— Это деньги, бабушка… Возьми, тебе нужнее. А яблочками угостишь кого… — улыбнувшись, сказал Феликс и, подумав, добавил: — А это, пожалуйста, сделай милость, в церковь снеси, пусть праведным делам послужит. — С этими словами он положил на купюры сорванную с дорожного хама золотую цепь, развернулся и, ни слова не говоря, направился к машине.