Любому другому, поверь, я бы не стал рассказывать о том периоде своей жизни. Я стараюсь не бередить прошлое: слишком тяжела эта ноша. Меня угнетает, и даже более чем угнетает, сознание того, чем я был, хотя в Египте я оказался далеко не в худшей своей ипостаси. К тому моменту я успел впасть в такое оцепенение, что уже не являлся чудовищем, с лютой жадностью терзавшим любую добычу и сеющим вокруг себя ужас. Я уже говорил тебе, что в моей жизни есть нечто, о чем я не люблю вспоминать, а твои расспросы будят во мне эти воспоминания. Очень не хочется раскрывать свои тайны, во-первых, из страха, что ты изменишь свое мнение обо мне, а во-вторых, из трепета перед собственными признаниями, которые, как ни крути, заслуживают лишь отвращения и омерзения. И все же, если ты задалась целью выяснить, как я попал в Египет, то, наверное, я должен обо всем правдиво поведать, надеясь, что ты не станешь меня презирать. Клянусь всеми забытыми богами, я готов с распростертыми объятиями принять истинную смерть, лишь бы снова не превратиться в монстра из своего прошлого.

Итак, начнем. В Ниневии и Вавилоне меня считали демоном, и не без причины. Я сидел в цепях в подземной темнице, скорее похожей на глубокий колодец, и каждое новолуние мне швыряли очередную жертву. Я был один, терпел зловоние, крыс. Бесконечно долгие часы, одиночества тяготили меня, я клялся себе, что не сразу накинусь на новое подношение, но время шло, меня начинал мучить голод, а жертвы, грянувшись оземь, впадали в прострацию, граничащую с безумием, и у меня кончалось терпение. Голод и одиночество причиняли мне страшные муки, лишали сил, сводили с ума, и я жаждал ужаса, который сам порождал, чтобы хоть как-нибудь продержаться. На протяжении приблизительно двух веков жрецы были мной довольны, но потом им показалось опасным соседство с таким существом. Меня вытащили на солнечный свет и связали, а я то вопил, то что-то бессвязное бормотал, вконец ошалев от шока и боли.