— Так я ж уже рассказала…

Юлька осеклась, потому что Настена, без окрика или замечания, одним требовательным сжатием пальцев, заставила ее сменить тон и сосредоточится, теперь это был уже не разговор матери с дочерью — ведунья работала.

— Иногда ведет себя, как старик — заговорила Юлька тоном старательной ученицы — там, где мальчишка обругал бы или драться полез, он или отшутится или снисходительно так глянет. Бывает, что как бы со стороны на все смотрит. А еще Митька клялся, что однажды глянул на Михайлу, а у того лицо стариковское. Я тогда не поверила, а теперь… даже и не знаю.

— Что-то еще замечала?

— Ну… умный он, знает много… Да! Я еще заметила, что он в Младшей страже властвует так, будто иначе и быть не может, а отроки это чувствуют и подчиняются, хотя и постарше его на год-полтора есть.

— Снисходителен и в праве повелевать не сомневается. — Задумчиво пробормотала Настена. — Что-то ты еще поминала… что-то меня зацепило… — Лекарка приподняла руку потеребить нижнюю губу, но не донесла пальцы до рта. — А! Ты его попрекала, что он и Христа и светлых богов в кучу свалил. Так?

— Так.

— А как это было?

— Я сама не видела, мне Роська рассказал. Минь… Михайла, когда с Моти заклятья снимал, заговор творил землей, водой, огнем, ветром и животворящим крестом. Разве так можно?

— Погоди, доченька, погоди. Четырьмя стихиями и крестом… Кого-нибудь из светлых богов поминал?

— Нет, Роська бы запомнил. Он же святоша, для него светлые боги…

— Да знаю я! Перуна точно не поминал?

— Да нет же! Роська бы обязательно… А что такое, мама?

— Угу. — Невпопад отозвалась Настена и надолго замолчала.

Юлька затихла. Хоть и ей не терпелось выяснить, что же погрузило мать в столь глубокую задумчивость, юная лекарка знала, что отвлекать Настену от размышлений нельзя — во-первых, бесполезно, а во-вторых, можно было нарваться на подзатыльник — старшая ведунья на руку была скора. Наконец, Настена пошевелилась, меняя позу, перевела дух, словно после тяжелой работы и пробормотала, скорее размышляя вслух, чем объясняя что-то Юльке: