— Чистая работа! — восхищение Ковалева было неподдельно. — Жаль, что в базе нет фотографий. Где взяли?

— У Оголовского дома. Пряткин опознал в этом человеке того самого программиста. Они вместе с Оголовским работали в институте в Ростове.

— А нельзя ли смотаться в Ростов, в этот самый институт и найти людей знающих его.

— Ладно, — сжалился Смирнов, — лучше займись дисками. Кого послать ковыряться в делах я найду.

— С дисками безнадега. Оба отформатированы.

— Сделать ничего нельзя?

— Теоретически можно. Отформатированы только нулевые дорожки. Вся информация сохранилась, но доступ к ней потерян.

— Если информация сохранилась…

— Это все не так просто. Файловая структура порушена. Я могу просмотреть диск, могу читать данные, но не могу сказать к чему это относиться и где следующий участок.

— Тогда Бороде отдай его диск. Диск Оголовского оставь. Hайдем программиста, тогда, наверняка будем иметь копию программы.

Прибыли вызванные свидетели. Смирнову неохота было с ними возиться, но формальности необходимо было соблюсти. Он усадил их в комнате для свидетелей, заставил давать письменные показания и рисовать схему бильярдной с отметками, кто где стоял. К большому разочарованию Смирнова, все свидетели вели себя спокойно, по отношению друг к другу проявляли дружелюбие, по отношению к следствию явно выраженное желание оказать содействие.

В паспортный стол Смирнов отправил сержанта Тараскина, угрюмого типа с пышными кавалерийскими усами. Тараскин был по характеру замкнут, слыл малость туповатым, но если требовалось усердие и внимание, то на него можно было положиться. Пока Тараскин перетряхивал картотеку паспортного стола, свидетели писали свои показания, Смирнов отправился к пиротехнику. Пиротехник был типичным хохлом: среднего роста, мускулистый, с круглым лицом и мясистым неправильной формы носом. Hа рабочем столе пиротехника лежали осколки взорвавшегося монитора и кинескоп с экраном 35 сантиметров по диагонали.