Оуэн, дружище. Почему он не пришел ко мне? Я сам наполовину принадлежу Поясу. Какие б у него ни случились неприятности, я бы вытащил его из них. Немного контрабанды – что из того? Почему он сделал так, чтобы мне сообщили только после того, как все будет кончено?

Комната была чистой, такой чистой. Надо было подойти близко, чтобы обонять смерть: кондиционер все втягивал и уносил прочь.

Он был очень методичен. Кухня была выдвинута; к раковине от Оуэна шел шланг. Он снабдил себя водой, чтобы протянуть месяц; он заплатил квартплату за месяц вперед. Он сам срезал шнур дроуда так коротко, чтобы привязать себя к розетке вне досягаемости кухни.

Сложный способ умереть – но имеющий свою прелесть. Месяц экстаза, месяц высочайшего физического восторга, которого может достигнуть человек. Я мог представить, как он хихикает каждый раз, вспоминая, что умирает от голода. Когда еда всего в нескольких шагах… но пришлось бы вытащить дроуд, чтобы дотянуться. Возможно, он откладывал решение… и снова откладывал…

Оуэн, я и Гомер Чандрасекхар прожили три года в тесной каморке, окруженной вакуумом. Что было такого в Оуэне Дженнисоне, чего я не знал? Какую его слабость мы не разделяли? Если Оуэн поступил таким образом, я тоже мог это сделать. И я испугался.

– Очень искусно, – прошептал я. – По Поясному изящно.

– Вы хотите сказать, типично для поясника?

– Вовсе нет. Поясники не кончают самоубийством. И уж точно не таким образом. Если поясник вынужден уйти из жизни, он взрывает двигатель своего корабля и погибает подобно звезде. Типична аккуратность, а не результат.

– Ну хорошо, – сказал Ордас. – Ну хорошо.

Он чувствовал неловкость. Факты говорили сами за себя, но ему не хотелось называть меня лжецом. Он вернулся к формальностям.

– Мистер Хэмилтон, вы опознаете этого человека как Оуэна Дженнисона?

– Это он.

Он всегда был чуточку полноват, но я узнал его, как только увидел.

– Но давайте удостоверимся, – я стянул грязный халат с плеча Оуэна.