Конечно, как всегда, за три часа до начала парада он нарядился бы в самое лучшее свое платье, побрился бы и причесался на пробор, как старший приказчик в бакалейной лавке. Закончив прихорашиваться, сел бы на шаткий табурет у окошка — ждать, пока за ним приедут из дворца королевские гвардейцы и заберут любоваться парадом с помоста для почетных гостей. Он опять отправил бы Найза и его друзей на площадь занимать самые лучшие места, поближе к ограждению, чтобы посмотреть всё, с начала до конца, до самой последней глупой и восхитительной мелочи, и наказал бы глядеть в оба, чтобы не пропустить, как он будет махать ему шляпой с трибуны для ветеранов. И, как обычно, расстроенный Найз, так и не приметив заветного сигнала с раззолоченных подмостков, с горчинкой в праздничном настроении побежал бы домой, в поселок. Но как бы рано ни вернулся он, дядю Лимбу, как всегда, заботливые королевские гвардейцы привезли бы с парада первым, и он, веселый и пьяный, как год, как пять лет назад, гонялся бы на костылях за соседскими курами по пыльной улице, а при виде своего маленького друга начал бы упрекать того, зачем он не помахал ему в ответ…

Только торжество будет через два дня, а дяди Лимбы…

Зажимая в противно-грязном и потном кулаке выданные матерью на прописанное доктором лекарство два медяка, Найз несся, распугивая нерасторопных прохожих, по обжигающему булыжнику мостовой, по улицам, выцветшим под белым июльским солнцем, мимо сливавшихся в одну слепую ленту белесых домов — к старой захудалой лавке аптекаря за Ласточкиным мостом, на другой конец города.

Конечно, были лавки и ближе, и новее, и аккуратнее, но не было лавки дешевле — так сказал доктор, и это знали все обитатели Песчаного поселка и прилегающих к нему окраин. Если снадобья были вам не по карману в этой аптеке, они были вам не по карману вообще.