Не обиднее, чем когда приползаешь на ватных ногах в морг, все потроха провоняли корвалолом-валидолом и во рту, кажется, навечно устоялся дурнотный холодок, а в башке пусто, только третьи сутки молотит ледяной поршень: вот я и сирота... вот я и сирота... и руки трясутся, и на тебя рявкают, как, наверное, рявкали в лагерях на врагов народа: а ну-ка без истерик! Распишитесь здесь и здесь! Не обиднее, чем получать месячную зарплату раз в полгода...

Бессилие и унижение. Ни дня без унижения. Жизнь убивает, убивает, убивает - и добивает в конце концов.

Да не так уж и обидно. Не до слез, во всяком случае. Привычка. Просто очень скучно.

Сколько мне вот так еще висеть? Одна нога болтается где-то в поднебесье, другая, так сказать, на пуанте... надоело.

Осточертело.

Если уж земное притяжение бессильно, так своими мышцами можно не перебирать. Можно не суетиться наконец. Полный релакс.

Гражданка, расслабьтесь и поимейте удовольствие.

И на границе видимости, там, вверх, к бровям - напряженно вытянутая Таткина нога. Одна. Другую, наверное, успела согнуть. И в нескольких сантиметрах под ногой - темная, чуть отблескивающая поверхность лужи, взъерошенная остекленевшей ветреной рябью.

Хоть бы на метр в другом месте. Чтобы не в лужу.

Пальто почти новое.

Колготки порвет.

Коленку рассадит. Об шершавый об лед этот, на котором киснет дерьмо. Не попала бы какая-нибудь зараза в ссадину, елки-палки.

Не повредил бы толчок ребенку. Четвертый месяц пошел.

Цветы запоздалые... Татка почему-то уверена, что будет парень. Теперь у тебя будет сын, весь в тебя, весь в тебя, весь в тебя, просто вылитый. И волнуется, и радуется, и гордится, и боится; первые роды, в тридцать шесть-то лет, не шутка.

Если бы от первого мужа у нее были дети, фига с два она бы ко мне ушла.

А может, и ушла бы; может, она и впрямь в меня... влюбилась?