Позже в деревенском зале все соберутся на праздник, будут танцевать и веселиться, а потом, уже глубоким вечером, Мун свернется у матери на коленях (хоть и стала слишком большой для таких нежностей), та крепко обнимет ее своими загрубелыми руками, и Мун сквозь слипающиеся ресницы будет следить за Спарксом — не уснет ли тот первым на коленях у бабушки. В очаге будут мирно потрескивать поленья, будет что-то шептать пламя, а волосы матери всегда пахнут морем... и бабушка станет монотонно молиться Хозяйке, благодаря ее за то, что дочь благополучно вернулась домой...

Мун спрыгнула с каменной ограды на мягкий, золотисто-коричневый песок пляжа. Спаркс последовал за нею, тени их сплелись на песке в сверкающем свете полуденного солнца. Глядя только на паруса приближающихся к берегу рыбачьих лодок, Мун чуть не пролетела мимо какой-то незнакомой женщины, которая, казалось, ждала, пока дети подойдут ближе. Чуть не...

Спаркс наткнулся на девочку, когда та вдруг резко затормозила и остановилась как вкопанная.

— Смотреть надо, куда идешь, голова рыбья!

Вокруг их ног взвилось целое облако песка. Мун ухватилась за Спаркса, чтобы удержаться на ногах, и, вдруг очень рассердившись, что было сил тряхнула его. Он вырвался, возмущенный; забытая обоими сеть упала на песок; забыта была и деревня, и залив, и грядущая встреча с возвращающимися рыбаками.

Мун теребила край своего ставшего коротковатым свитера, просовывая пальцы между ржаво-красными петлями редкой вязки. Женщина, улыбаясь, глядела на них; ее овальное лицо, чуть тронутое загаром, словно светилось над откинутым капюшоном старенькой серой парки. Она была в толстых зимних штанах и неуклюжих башмаках, какие носили все островитяне. Однако сама явно не была уроженкой Летних островов...

— А ты... а разве ты не прямо из моря вышла? — выдохнула наконец Мун. Спаркс сопел у нее за спиной.

Женщина рассмеялась; от ее смеха все отчуждение в один миг разлетелось вдребезги.